Ким Чен Ын оказался еще более кровавым, опасным и непредсказуемым, чем были его отец и дед

Сразу после смерти Ким Чен Ира многие эксперты были уверены: новый руководитель КНДР, молодой и неуклюжий Ким Чен Ын, будет мягким и сравнительно либеральным политиком. Дескать, учился он в Швейцарии, особенным авторитетом в правящей верхушке не пользуется, а экономическая ситуация в стране должна подтолкнуть режим к некоторым либеральным реформам. Но ситуация стала развиваться ровно в противоположном направлении.

Свое правление молодой диктатор начал с того, что расстрелял всех неугодных ему генералов. Один из них был казнен просто за то, что был пьян во время траура по Ким Чен Иру. Самое ужасное в этой истории то, что неугодного военного было приказано расстрелять из миномета, «чтобы от него не осталось ни единого волоска».

Южнокорейские СМИ со ссылками на свои источники в КНДР сообщали о том, что под репрессии попали десятки представителей военной элиты страны. Таким образом Ким Чен Ын решил завоевать авторитет военных, ведь некоторые могли усомниться в его способности перенять власть. Тут надо сказать, что его отец, Ким Чен Ир, во время прихода к власти в 1994 году устроил ровно такие же чистки. Тогда казни устраивали за любое нарушение закона или проявление своеволия.
Ким Чен Ыну сейчас то ли 28, то ли 30 лет (точная дата его рождения неизвестна), и он уже славится в стране необычайной жестокостью. На его характер даже не повлияла учеба в международной школе в швейцарском Берне. Меж тем совсем недавно в СМИ появилась информация, что Ким Чен Ын крайне плохо учился в Европе. Швейцарская газета Le Matin Dimanche рассказывает, что только за первый год учебы северокорейский лидер прогулял 75 учебных дней, а за второй – 105. Бывшие одноклассники одиозного диктатора современности рассказывают, что на занятиях он появлялся только после обеда. Очевидно, будущий лидер КНДР любил хорошенько поспать.
Не отличался он и особыми интеллектуальными способностями. В частности, он умудрился провалить экзамен по естествознанию, получив за него лишь 3,5 балла из шести возможных. По математике, культурологии и обществознанию он получил всего лишь четверки. Аналогичная оценка у него была и по английскому языку. Его обучение в значительной степени подпортил тот факт, что Ким Чен Ын крайне плохо владел немецким языком и даже не собирался его учить. В итоге его пришлось перевести в класс, в котором учились дети на два года младше его. Наилучшие результаты – пятерки по шестибалльной шкале – будущий лидер КНДР получил по музыке и техническим наукам. В швейцарской школе говорили, что Ким был застенчивым мальчиком, который любил только лыжный спорт, баскетбол и восхищался Жан-Клодом ван Даммом.
Свое обучение в Швейцарии Ким закончил, будучи еще подростком, – в 1999 году. Во время занятий все считали его «сыном дипломата»: настоящее его имя было мало кому известно. После обучения он навсегда вернулся в КНДР и с тех пор в Европе не был.
Всего за неполных три месяца управления страной Ким Чен Ын принял несколько решений, которые наглядно демонстрируют его желание лишь ужесточить режим в стране. Так, КНДР объявила об изменении требований к минимальному росту призывников. Он снижен со 145 до 142 сантиметров. Призыву подвергаются граждане по достижении 17 лет. Мобилизационный резерв страны составляет 4,7 млн человек. Еще 6,2 млн человек – мобилизационный ресурс. Регулярная армия страны составляет 1 млн человек, и есть опасения, что ее численный состав вскоре будет увеличен.
Во внешней политике лидер КНДР ведет себя также довольно агрессивно. Он уже провел испытания ракет малой дальности, чем немало напугал Южную Корею, Японию и даже Китай. В ближайшее время, в середине апреля, Северная Корея собирается вывести на орбиту свой «метеорологический спутник». Ее соседи и США опасаются, что под видом мирного запуска спутника КНДР собирается провести военные учения. Учитывая, что у этой страны есть ядерный потенциал, это может быть очень опасно. Не будет преувеличением сказать, что сейчас к ситуации в этой стране приковано внимание всего мира.
США уже отправили свой уникальный радар для отслеживания ожидающегося северокорейского запуска спутника. Он прибудет с военно-морской базы США Перл-Харбор. Речь идет о радарной системе X-Band Radar-1, установленной на плавучей морской платформе. Она сможет следить за пуском корейской ракеты с расстояния до 2 тыс. километров. Запуск спутника состоится в день официального празднования столетия Ким Ир Сена. По данным СМИ, на один этот праздник умирающая от голода страна потратит 2 млрд долларов.
С таким вот опасным и честолюбивым новым диктатором КНДР придется считаться всему миру.

Новая модная технология отбора идей из гущи народных масс — краудсорсинг — пришла и в Россию

Новая модная технология отбора идей из гущи народных масс — краудсорсинг — пришла и в Россию. Но пытаясь решать с ее помощью задачи, надо бы помнить о том, что нетривиальные решения — результат творчества узких групп лиц, а массовое знание, как правило, набор очевидностей

Коллаж: Мария Румянцева

В середине апреля глава Сбербанка Герман Греф опубликовал в газете «Ведомости» статью, в которой указан рецепт преодоления системного кризиса госуправления не только в России, но и в мире (см. «Государственное управление: эффективность российской власти и модернизация», «Ведомости» от 13 апреля 2012 года). Имя этому чуду — краудсорсинг. Коллективный разум 6% россиян, так называемого креативного класса, сможет найти самое эффективное решение проблем современности, а заодно улучшит социальную атмосферу в стране. Вслед за этим Владимир Путин объявил о создании к осени специальной системы «Российская гражданская инициатива»: если какое-то предложение соотечественников наберет в ней 100 тыс. голосов, то его рассмотрит наш парламент. Налицо новый тренд — не просто обращение к народным массам за поддержкой, а поиск в них здравых идей. Он не чужд и другим государствам. Но существуют ли технологии, способные вычленить разумные мысли из белого шума?

Как работает коллективный разум

Каждый из опрошенных нами экспертов трактует понятие «краудсорсинг» по-своему. Мы приведем определение из «Википедии», которая сама по себе является самым известным краудсорсинговым проектом современности. «Краудсорсинг (англ. crowdsourcing, crowd — “толпа” и sourcing — “использование ресурсов”) — передача определенных производственных функций неопределенному кругу лиц на основании публичной оферты, не подразумевающей заключения трудового договора. Термин введен писателем Джеффом Хау и редактором журнала Wired Марком Робинсоном в июне 2006 года. Всю необходимую работу делают неоплачиваемые или малооплачиваемые профессионалы-любители, которые тратят свое свободное время на создание контента, решение задач или даже на проведение НИОКР. Один из отличительных признаков краудсорсинга — разбивка работы на мелкие части (модули)».

Хрестоматийный пример краудсорсинга в бизнесе — компания Threadless из Чикаго. Она уже восемь лет выпускает футболки, дизайн которых разрабатывается исключительно путем проведения онлайн-конкурса. Каждую неделю компании присылают сотни рисунков, публика голосует за них, делает и оплачивает предзаказы, в производство запускается несколько самых популярных изображений. Таким образом, Threadless сильно экономит на дизайнерах и всегда обеспечена сбытом, а победители конкурсов получают небольшое вознаграждение и почти всемирную славу. Нетрудно догадаться, что вокруг Threadless уже образовалось онлайн-комьюнити художников.
Типичный пример краудсорсинга из российской жизни — «народная карта» «Яндекса». На карту, сделанную на основе спутниковых снимков профессионалами, любой человек может добавить какой-то новый объект или комментарий относительно организаций, расположенных в том или ином здании. Нанесенный на «народной карте» новый дом после проверки может появиться и на официальной карте «Яндекса». Для компании это выгодно — ни одна картографическая фирма не в состоянии следить за всеми новыми зданиями в 500 городах России и Украины (таков охват «Яндекс.Карт»). Это удобно и людям — обновления на картах появляются быстрее.
«Искусство краудсорсинга — задавать правильные и четкие вопросы. Только тогда можно получить новое качество. Плюс нужен удобный интерфейс для краудсорсеров, — подчеркивает директор по маркетингу сервисов “Яндекса” Андрей Себрант. — В случае с “народной картой” это отлично работает». Еще один важный пункт работоспособности краудсорсинга: вопрос должен быть задан экспертному сообществу, а не просто толпе (в случае с «Яндексом» жители городов являются экспертами в части строений их района).
Наиболее интересный проект именно в области применения ресурсов экспертного сообщества — kaggle.com. На сайте зарегистрировано более 30 тыс. математиков, статистиков, физиков, эконометриков и айтишников из 200 университетов 100 стран. Компании и госучреждения размещают там новые задачи, например по сложному прогнозированию. Члены сообщества присылают решения. Однако в случае с kaggle механизм бесплатности не действует. Поначалу ученый, решение которого признали лучшим, получал небольшое вознаграждение (до 1 тыс. долларов), но теперь ставки растут. В случае со сложными задачами награды достаются еще нескольким участникам, работы которых тоже были интересны. Заказчикам это выгодно — они получают если не лучшие, то самые активные силы мирового экспертного сообщества. Ученые тоже довольны таким видом профессионального заработка. Есть подобные сайты для инженеров и химиков.

Несовершенный инструмент

«В краудсорсинге есть одна проблема: кто громче всех кричит, тот и прав, — отмечает генеральный директор компании “Форексис” математик Юрий Чехович. — Должна быть иерархия компетентности — у более умных, но тихих, вес должен быть выше, чем у громких. Например, русская “Википедия” в последнее время сильно страдает от таких “громких”. Хорошим экспертам трудно переубеждать малоквалифицированных, но активных пользователей». Как сообщает ресурс digit.ru, недавнее исследование старшего преподавателя Пенсильванского университета Марсии Дистасо показало, что примерно 60% статей в «Википедии», которые посвящены компаниям, содержат фактические ошибки. (Сами компании не имеют права изменять статьи о себе.) «Чем шире круг участвующих, тем больше вероятность склок, скандалов, попыток манипулирования», — отмечает Юрий Чехович.
Кстати, буквально в конце марта с проблемой «кто больше кричит, тот и прав» столкнулась компания Lego — всемирно известный производитель конструкторов для детей. Дабы найти новые предложения, она запустила проект CUUSOO. Идея нового тематического конструктора, которая набрала 10 тыс. голосов, запускалась в производство. Но Lego очень быстро пришлось нарушить правила. В марте 10 тыс. голосов набрал проект по фильму «Зомби по имени Шон», взрослая пародия на фильмы про зомби, изобилующая отрыванием конечностей и прочим трэшем. «Проект не подходит для нашей ключевой аудитории — детей от 6 до 11 лет», — сообщила датская компания. «Креативные предложения отбирать намного сложнее, для начала надо, во-первых, верифицировать идеи, а во-вторых, определить вес экспертов», — предлагает генеральный директор «ABBYY Россия» Григорий Липич.
«Любая задача решается в три этапа: анализ ситуации — модель будущего — программа перехода, — считает советник генерального директора ООО “Печора СПГ” Евгений Рябов, пытавшийся заниматься краудсорсингом среди российских нефтяников еще во времена ЮКОСа. — Возьмем, например, проблему отсутствия мест в детских садах. Технология краудсорсинга, привлечения неравнодушных граждан, для анализа ситуации вполне применима. А вот для прогноза просто неравнодушных граждан не хватает, нужна статистика, которой они не обладают (данные миграционных служб, количество людей, вступающих в брак, и так далее). Даже формально описать модель будущего во всех взаимосвязях могут только специалисты. А на разработку программы перехода (наиболее трудоемкая часть, надо делать пошаговые инструкции) вообще очень мало людей в России способно».
В целом технология краудсорсинга пока работает именно там, где появляются цифры или объекты, которые можно представить в каком-то цифровом выражении. Сервис пробок хорошо работает, когда не только люди сообщают о ДТП и пробках, а когда идет информация о скорости движения машины прямо из нее самой (со смартфона водителя). «Я понимаю, как некоторое сообщество может решать математическую задачу, но не совсем понимаю, как оно может решить политическую задачу», — отметил доцент факультета ВМК МГУ Александр Дьяконов, который участвует в kaggle-турнирах.
«Нельзя считать краудсорсингом выборы и программы типа “Алло, мы ищем таланты!”», — предупреждает Андрей Себрант. Но, кажется, именно последним — неким проектом «Алло, мы ищем таланты в сфере госуправления!» — и призывает заняться Греф.

Сто тысяч предложений для «Сбера»

Герман Греф опубликовал статью о краудсорсинге не случайно. Он решил внедрить этот метод в управление Сбербанком и сам в восторге от результатов. Что же сделал Греф?
Проект, названный «Сбербанк-21» и проходивший осенью 2011 года, должен был собрать мнения внешних людей, прежде всего клиентов, относительно того, как улучшить все аспекты жизни финансового учреждения. Но не только его, на сайте есть предложения, как сделать Россию богатой и т. д. В проекте «Сбербанк-21» приняло участие более 120 тыс. человек из 78 стран мира. Из них 15 тыс. действительно что-то предлагали. Отбор предложений происходил на трех площадках — сайте самого банка, в социальной сети «Профессионалы.ру», на площадке WikiVote! и на сайте witology. Именно российская компания Witology, созданная при участии главы фонда «Общественное мнение» Александра Ослона, применила инновационную технологию отбора мнений.
Как пояснил Александр Ослон, все предыдущие примеры, приведенные в нашей статье, и сама «Википедия» дают детское, зачаточное представление о краудсорсинге. Во взрослом, современном понимании краудсорсинг должен обладать тремя чертами: во-первых, это добровольная работа; во-вторых, должен быть сайт, специально сконструированный для работы многих людей; в-третьих, должен быть механизм фильтрации информации и селекции лучших участников. Базовый принцип: чем больше голосов набирает некое высказывание (текст, изображение — социологи все это называют словом «блок») участника, тем больше и вес самого участника, а следовательно, тем более значимой становится его оценка других блоков. Есть два метода присвоение веса — просто голосование и биржа (здесь на каждый блок делается ставка). Сейчас существует масса разновидностей двух этих механизмов, и, по мнению Ослона, будут новые.
И у этого метода, конечно, есть ограничения. Во-первых, участник может просто угадать, какой блок наберет больше голосов. Во-вторых, метод опять-таки не универсален. Но по сравнению с простой биржей идей это большой прогресс. На проекте Сбербанка это хорошо видно.
В целом дискуссия на сайте «Профессионалы.ру», где было 15 тыс. активных участников, больше напоминает книгу жалоб от клиентов. А решения, которые набрали больше всего голосов, не отличаются глубиной и оригинальностью: маршрутизация платежей — клиент на сайте может отслеживать, где сейчас его деньги; предложение выдавать карточку «Сбера» 14-летним вместе с паспортом (то-то родители обрадуются!), инициатива поставить в отделениях автоматы по продаже кофе (про туалеты почему-то предложений нет).
А вот на witology.сom был и более серьезный отбор (для начала надо было пройти тест, с которым справились 500 человек из 5 тыс. желающих, и более серьезное задание (разработать концепцию отделения будущего для малого бизнеса в онлайне, для частных клиентов — в онлайне и в офлайне), и более внятный результат.
На каждом этапе участник мог увеличить свой вес, если его предложение одобрено другими участниками. На первом этапе были отобраны сервисы и функции офиса. Затем выбирали задачи, которые надо решать. Потом шел поиск решений, их склейка. И наконец, они были выставлены на биржу. На завершающем этапе участники оценили риски решений, выигравших на бирже, и было выбрано лучшее. Из 500 человек, прошедших отбор, активными оказались 150, продуктивными — 50, а в конце 15 человек составили уже мощную дружную команду. «Их всех можно брать на работу в банк», — уверенно замечает Ослон.
Теперь платформу Witology собирается применять АСИ для улучшения работы таможни.

Греф поднял тему

Несмотря на массу критических замечаний в целом большинство опрошенных нами аналитиков восприняли статью Грефа позитивно. «Краудсорсинг — это уже работающая технология, она существует, и она способна применяться в госуправлении», — уверен Николай Коргин, ведущий научный сотрудник Института проблем управления РАН. Но, к сожалению, Герман Оскарович не осветил два главных пункта: кто будет формулировать вопросы толпам граждан и как потом будут использованы ответы. Нужна политическая воля, а этого нет, отметили почти все наши респонденты. «Возможность реализации решений, выработанных методом краудсорсинга, Греф не обсуждает, — подчеркивает г-н Коргин. — А опыт специалистов по проблемам госуправления показывает, что ни у муниципальной, ни у федеральной власти нет инструмента реализации инициатив. Поэтому неважно, каким способом они получены — методом краудсорсинга, на народном вече или в качестве запросов депутатам. Вспомните последние проекты, где спрашивали мнение граждан: вопросы развития территорий, Генплан Москвы, закон о полиции. Предложений получена масса, но они не учтены. Пока это способ выпустить пар, а не получить новое знание». «Мнение народа всегда учитывается при подготовке предвыборных кампаний. Нацпроекты были во многом подготовлены на основе пожеланий граждан, — утверждает Александр Ослон. — Однако в целом мнения людей собираются, но учитываются очень слабо».

Государство и умная толпа: фантазии экспертов

После такого диагноза специалистов можно было бы заканчивать статью. Но все-таки мы попросили многоуважаемых экспертов пофантазировать, где и как эта модель может быть применена в госуправлении. Да извинит нас господин Ослон, мы применили краудсорсинг в детском, более широком определении.
«Краудсорсинг в госуправлении наиболее эффективен на первоначальном этапе: жалобы — предложения, — считает Николай Коргин. — Этот процесс очень демократичный». Там, где есть сложившиеся традиции самоуправления, инструмент краудсорсинга просто нанизывается сверху. Недавно возникло понятие liquid democracy — прозрачная демократия. Суть ее в том, что избиратель имеет право не только отдать свой голос за какое-то предложение, но и забрать этот голос, когда захочется. Этот метод был применен, например, на съезде немецкой Партии пиратов, и в результате был сформирован список из 42 предложений или, как сказали бы в советские времена, наказов депутатам. Элементы краудсорсинга в своей деятельности уже использует Сейм Латвии, муниципалитет Мюнхена.
Как отмечает генеральный директор «SAS Россия/СНГ» Валерий Панкратов, на том же сайте Kaggle.com есть запросы и от госструктур, правда пока американских. Например, сейчас за вознаграждение в 3 млн долларов ищут разработчика системы прогнозирования загруженности больниц. Она должна отвечать на вопросы, сколько дней в следующем году каждый из американских граждан, скорее всего, проведет в стационаре с учетом состояния его здоровья и когда это лучше сделать, чтобы предупредить болезнь, а не лечить ее в запущенной стадии. Оптимизация загрузки госпиталей поможет американскому здравоохранению сэкономить до 30 млрд долларов. А вообще, самый главный потребитель услуг краудсорсинга в США — Пентагон. Недавно, например, с помощью креативной энергии народных масс был усовершенствован бронетранспортер.
У компании SAS есть встроенный в ее аналитическую систему инструмент, позволяющий оперативно анализировать контент блогосферы. Он улавливает шесть эмоциональных оттенков. «Это очень удобно для политика, который даже во время выступления, заглядывая в свой iPad, может увидеть, какая часть его речи вызвала ту или иную реакцию, и вовремя изменить интонацию или по-новому сформулировать тезисы и аргументацию», — рассказывает Валерий Панкратов.
Есть один почти успешный опыт и в России — закон о рыболовстве, который проходил экспертизу на платформе российской инновационной компании Wikivote!. Как рассказал один из ее со­учредителей Александр Ослон, на сайте zakon.fom.ru, где проходило обсуждение закона, суммарно зарегистрировалось более 5 тыс. человек, неравнодушных к этой теме. Люди могли вносить предложения, править положения закона. Варианты изменений оценивали те же участники сообщества. Некоторые варианты получали только отрицательные отзывы, некоторые оценивались на ура. Авторы последних образовали группу «народных» экспертов, вес их предложений мог быть в 15–25 раз больше, чем обыкновенных участников. В итоге появилось около тысячи поправок, из них около 20 были внесены от Госкомрыболовства как настоящие поправки в закон. «Существенно переработано само определение рыболовства, вместо сложной системы лицензий на рыбалку решено было ввести фиш-карты», — рассказывает Ослон. Но чуда демократии не произошло. Путин перед выборами объявил, что фиш-карт не будет. Да и сам закон пока не принят.
Теперь на этой же платформе «крутится» закон об образовании, уже 8 тыс. неравнодушных граждан пытаются его улучшить на сайте edu.crowdexpert.ru, чиновники наблюдают.
А вот что придумали эксперты для российских чиновников. «Краудсорсинг можно применять в очень практических вещах уже сейчас. Например, отследить на портале госуслуг, к какому разделу чаще всего обращаются граждане, где больше всего жалоб и отказов, но для этого надо, чтобы кто-то этого захотел», — рассуждает Андрей Себрант из «Яндекса». Григорий Липич предлагает отслеживать не только негатив, но и положительные отзывы граждан; например, многие одобряют запись на техосмотр с помощью портала госуслуг. Другой вариант — проанализировать поведение граждан: против каких госорганов они чаще всего обращаются в суд. «Краудсорсиг основан на бихевиоризме: поведение людей может сказать о них больше, чем сам человек сможет сформулировать, — отмечает Себрант. — Получается более обоснованный результат, чем просто сбор пожеланий».
Способ применения бихевиоризма тут же предложил Юрий Чехович: «Возьмем транспортную проблему в крупных российских городах. Пока решения принимают политики, иногда учитывая мнение специалистов по городской среде, архитекторов. Но уже существуют серьезные математические инструменты, основанные на краудсорсинге, которые могут им помочь. Надо привлечь добровольцев, которые с помощью современных мобильных средств вели бы дневники перемещений, точно записывали, когда куда на каком транспорте они поехали (или пошли пешком). Всего один-два процента населения мегаполиса могут предоставить информацию, которая после обработки математическими методами даст полную достоверную картину перемещения в городе. Так мы получим базовую модель, на основе которой можно уже разрабатывать градостроительные решения».
А ответ на совсем уж глобальный вопрос, сформулированный на сайте sberbank.21: «Как сделать лучшую в мире страну?», методами краудсорсинга не получить никогда.
«Серьезный нетривиальный результат всегда получает небольшое количество людей, а простое суммирование знаний чаще всего дает очевидный и далеко не оптимальный результат», — отмечает Юрий Чехович. «Представьте, что во времена Петра Первого был краудсорсинг. На вопрос: “Надо ли строить Санкт-Петербург в устье Невы?” ни одно сообщество экспертов не ответило бы положительно, что уж говорить о населении всей России, — рассуждает Николай Коргин. — Как показывает история, всегда есть личности, которые волевым решением формируют будущее. А мудрость толпы, скорее всего, локальна».

Сибирь и Дальний Восток все больше погружаются в демографическую и экономическую пропасть

Сибирь и Дальний Восток все больше погружаются в демографическую и экономическую пропасть. Люди не хотят добывать полезные ископаемые, они хотят просто жить по-человечески

Фото: Александр Кузнецов / Agency.Photographer.Ru

Сорок процентов жителей Сибири и Дальнего Востока хотят уехать жить в другое место. Стремительно пустеющий восток России, с таким трудом освоенный, «кладовая страны», хранящая три четверти всех ее ресурсов, которую никто не хочет разрабатывать, — это проблема уже федерального уровня. Свежесозданное Министерство по развитию Дальнего Востока пока не представило никакой внятной стратегии того, как вдохнуть жизнь в этот регион, все заявления сводятся к отдельным масштабным затеям вроде строительства БАМ-2 или моста на Сахалин. Но строители БАМ-1, которые остались жить вдоль магистрали, могли бы многое рассказать о том, почему такие проекты в конечном итоге ведут в никуда и почему регион должен быть освоен системно и осмысленно. Крупными, но отдельными сырьевыми производствами (территориально-промышленными комплексами, как их называли в СССР) тут не обойдешься — придется развивать нормальную, полноценную экономику.

Точка отъезда и точка невозврата

Сегодня все проблемы Сибири и Дальнего Востока, на которые приходится 60% территории страны, можно выразить одним словом: уезжают. Сейчас здесь проживает всего 25 млн человек. И хотя практически во всех регионах Сибирского и Дальневосточного федеральных округов показатели рождаемости и смертности соответствуют общероссийским тенденциям (в Туве рождаемость и вовсе идентична «кавказской»), численность населения региона от переписи к переписи сокращается (см. график 1). При этом если Россия в целом с 1989-го по 2010 год потеряла 3,5% населения, то СФО — 8,6%, а ДФО и вовсе 20%. И дело не в повышенной смертности, а именно в миграции с востока в другие регионы (см. графики 2 и 3). То есть если в целом по России мы видим миграционный прирост в размере 13 человек на 10 тыс. жителей, то в Сибирском и Дальневосточном округах зафиксирован миграционный отток.

В результате, согласно данным Росстата, население регионов, составляющих нынешний ДФО, в новой России сократилось на 1,7 млн человек, а в некоторых сальдо миграции и вовсе превысило все мыслимые значения. Так, в Чукотском АО этот показатель равен 168 уехавших на тысячу живущих, в соседней Магаданской области — 120. В результате население области сократилось более чем в два раза (с 392 до 157 тыс. человек), а Чукотки и вовсе в три с лишним раза (со 164 до 51 тыс. человек) — цифры, как модно говорить, немыслимые для мирного времени.
«Серьезный отток населения с Дальнего Востока произошел сразу после распада СССР — тогда из некоторых городов уехало до 60 процентов населения, — говорит первый заместитель председателя правления Азиатско-Тихоокеанского банка Сергей Тырцев. — Уезжали целые поселки, расформировывались воинские части. Сейчас на Дальнем Востоке есть своя миграция — для людей, которые живут на Чукотке, Камчатке, в Магадане, “материками”, куда они хотели бы уехать, являются Амурская область, Приморский и Хабаровский края. Вместе с тем многие из них уезжают на юг России, да и Москва для многих активных людей остается целью их жизни».
Депопуляция не могла не сказаться на экономике восточных территорий. Для экономического развития важны такие демографические показатели, как количество экономически активного населения (зависит от возраста и учитывает, какое количество людей на территории потенциально может работать) и реально занятых в экономике (тех, которые действительно работают). По первому показателю в Сибири с некоторыми оговорками действуют общероссийские тенденции, поскольку в трудоспособный возраст и здесь вошли родившиеся в период беби-бума в конце 1980-х и доля экономически активного населения немного увеличилась. А вот на Дальнем Востоке этот показатель безнадежно отрицательный (см. график 3), что является следствием отъезда целыми семьями. В результате здесь уменьшается и численность населения в трудоспособном возрасте, и количество реально занятых в экономике. Что касается занятых в экономике, то и Сибирь, и Дальний Восток существенно опережают Россию по темпам падения этого показателя: так, в Сибирском округе его снижение составило 14% (по отношению к 1989 году, против общероссийских 10%), а на Дальнем Востоке так и вообще почти 20%. В Магаданской области работающих в 2010 году было на 70% меньше, чем в 1989-м.
Особняком стоит Республика Алтай — это единственный регион, показавший рост числа занятых в экономике на феноменальные 12% за последние десять лет. Объясняется это достижение просто. Во-первых, небольшим населением: полученные 12% — это на самом деле лишь 10 тыс. человек. Во-вторых, бурным развитием туризма. Регион, в который еще десять лет назад заезжали лишь немногочисленные «дикари» из соседних регионов, сегодня принимает более 1 млн человек в год — в среднем по пять туристов на каждого жителя региона. Туристический бум начался в республике около пяти лет назад, и именно с тех пор статистика неумолимо фиксирует рост занятых в экономике: молодежь устраивается работать на турбазы, пенсионеры пекут для туристов пирожки, а жители отдаленных деревень возят приезжих на лошадях к труднодоступным достопримечательностям.
Сибирские демографы утверждают, что тенденции депопуляции вот уже несколько лет как привели к «точке невозврата». Падающие кривые численности населения естественным путем не переломить. Нужна масштабная государственная политика как по закреплению существующего населения, так и по привлечению новых людей. Будем реалистами: пока задача в том, чтобы хотя бы не допустить дальнейшего сжатия населения на востоке и попытаться повысить его экономическую активность — не только за счет запуска новых «больших проектов», но и за счет расширения возможностей для частной инициативы.

Экономическая брешь

Конкурентоспособность сибирской и дальневосточной экономики в советское время держалась на трех китах — централизованных капвложениях и кредитах, гарантированных рынках сбыта и специфической системе цен и тарифов. Сегодня ни одного из этих условий нет. При этом нельзя сказать, что местная экономика тотально неконкурентоспособна. Есть целый ряд отраслей, которые востребованы мировым рынком. И это не только добывающие отрасли, но и высокотехнологичные, связанные с биотехнологиями и ИТ. Однако безоговорочное и тотальное лидерство в макрорегионах занимает все-таки сырьевой сектор — от лесной до неф­тегазовой промышленности. Согласно данным Сибирского таможенного управления (СТУ), более половины местного экспорта занимают лес и металлы, а в импорте преобладает продукция химической промышленности и машиностроения.

Целые поселки в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке оказались брошенными

Фото: Олег Климов / Agency.Photographer.Ru

При этом если в абсолютном выражении объем инвестиций в СФО и ДФО за последние десять лет вырос в 9 и 13,3 раза соответственно (последняя цифра — самая стремительная динамика роста инвестиций среди федеральных округов), то в относительном выражении восточные округа проигрывают другим регионам. При этом основные деньги, которые пока приходят в восточную экономику, — государственные. «В прошлом году более триллиона рублей было инвестировано в основной капитал из всех источников финансирования на Дальнем Востоке. Однако если внимательно разобраться, то это либо государственные, либо опосредованно государственные деньги», — говорит генеральный директор ОАО «Фонд развития Дальнего Востока и Байкальского региона» (создан Внешэкономбанком в прошлом году) Геннадий Алексеев. Это явно демонстрируют двадцатилетние графики динамики индекса промышленного производства (график 4). Тогда как федеральные округа и большинство регионов показывают в целом общероссийский тренд (после некоторого торможения в 1990-х), и этот тренд плавный, то в отдельных регионах Дальнего Востока год от года наблюдаются резкие скачки — таковы, например, Сахалинская область, Чукотка и Приморье. Это следствие того, что регионы развиваются рывками, за счет больших, но разовых проектов — наподобие саммита АТЭС во Владивостоке или начала добычи золота на Чукотке. В результате оказывается, что некоторые регионы показывают колоссальный по российским масштабам уровень инвестиций, но уровень жизни населения от этого практически не меняется. Яркий пример — строительство моста на остров Русский во Владивостоке, который был торжественно открыт премьер-министром Дмитрием Медведевым 2 июля (правда, после его отъезда движение по мосту снова закрылось). Несмотря на то что, по словам Медведева, «это сооружение будет служить очень большому количеству людей», переход стоимостью более 33 млрд рублей после открытия и кратковременного использования во время саммита АТЭС послужит лишь 5,3 тыс. человек постоянного населения острова. И еще порядка 20 тыс. студентов и преподавателей пока еще аморфного Дальневосточного федерального университета, который предполагается расположить на площадках саммита АТЭС. Итого на каждого из посетителей и жителей острова бюджет потратил в среднем 1,3 млн рублей — фантастические по объему и нецелесообразности инвестиции.

Обратно на запад

В апреле-мае этого года ВЦИОМ провел опрос жителей Сибири и Дальнего Востока. Выяснилось, что 40% из них хотят уехать. Эти данные перекликаются и с другими подобными исследованиями. Скажем, в июне новосибирский центр маркетинговых исследований «ИнфоСкан» опубликовал результаты аналогичного опроса, согласно которому лишь 52% жителей города устраивает то место, где они сейчас живут, а каждый десятый новосибирец хотел бы уехать за рубеж.
Причины этого объективны: состояние ЖКХ (44% опрошенных), алкоголизм и наркомания (38%), состояние дорог (33%), коррупция в органах власти (29%) и большое число иммигрантов (22%).
Но главный негативный фактор, который отмечает почти половина сибиряков и дальневосточников, — относительная дороговизна жизни. Высокие цены на продукты питания, промтовары, энергоносители (в основном за счет больших транспортных издержек и сурового климата) больше не компенсируются повышенными, как было в СССР, зарплатами. В далекой Туве, например, большинство товаров стоит столько же, сколько в зажиточной Москве, а денег там люди получают много меньше. Поэтому они и хотят уехать — прежде всего за высокими зарплатами (и это из Сибири, где уровень жалованья традиционно был существенно выше, чем в остальной стране!) и, что еще важнее, за карьерными перспективами.
«Сложилось серьезное несоответствие. С одной стороны, оценка уровня жизни, которая учитывает количественные показатели. И эти показатели растут. Увеличиваются заработная плата, доходы. С другой — оценка качества жизни, которая не имеет четких критериев. Так вот, у людей есть субъективное ощущение, что качество их жизни снижается. И ситуация не только не исправляется, она становится все хуже. Резко возросшие ожидания людей, как мне кажется, и есть главная причина протестных настроений», — объясняет председатель Союза промышленников и предпринимателей Красноярского края Михаил Васильев, имея в виду под протестом желание 40% сибиряков и дальневосточников покинуть малую Родину.

Главное, от чего бегут жители с восточных территорий, — плохое качество жизни

Фото: Александр Кузнецов / Agency.Photographer.Ru

На первый взгляд людям в Сибири, особенно в крупных городах, продолжающих усиленно стягивать на себя население с депрессивной периферии, есть где строить карьеру. Ведь на уровне бизнеса особой депрессии в регионах вроде бы не ощущается. Более того, из Сибири вышла масса компаний, уверенно шагнувших на федеральный и даже на мировой уровень. Достаточно вспомнить книготорговую сеть «Топ-книга» (ныне, правда, пребывающую в состоянии кризиса), ритейлера «Обувь России», фабрику мороженого «Инмарко» (куплена Unilever), красноярских мебельщиков из фирмы «Мекран» или сеть быстрого питания «Подорожник» из Кемерова. А томские инноваторы давно признаны коллегами из стран Европы (к примеру, «Микран» учредил СП с Nokia Siemens по производству станций связи 4G).
Тем не менее опрошенные нами представители бизнеса говорят, что реальных и крупных историй успеха в Сибири очень мало. «Гораздо больше историй провала. И даже те истории успеха, которые на слуху, не меняют общего негативного образа», — поясняет глава холдинга РАТМ Эдуард Таран (Новосибирск).
Дело не в административных барьерах, коррупции, высокой налоговой нагрузке или давлении силовиков. И в Сибири, и на Дальнем Востоке с этим не лучше и не хуже, чем в Европейской России. Дело в качестве среды обитания. «Я знаю имена ряда красноярских предпринимателей, которые закрыли здесь дела и уехали в Москву, Китай, Западную Европу, Америку. Уехали за лучшей жизнью, во всех ее проявлениях: бытовых, деловых, прочих», — констатирует Михаил Васильев.
«Люди ездят по миру, общаются и понимают, что местная среда их не удовлетворяет. Особенно это касается руководителей компаний, топ-менеджеров, которых, я считаю, и нужно здесь удерживать в первую очередь. Потому что если они уезжают — или компании совсем ломаются, или центры принятия решений переносятся в другие города, чаще в Москву. Надо не гордиться тем, что наши кадры востребованы в Intel, а делать все для того, чтобы они работали здесь», — говорит Александр Кычаков, бывший совладелец компании «Сибирский берег», ныне член бюро экспертного совета Агентства стратегических инициатив и председатель правления фонда «Эндаумент НГУ». «У меня вообще есть устойчивое ощущение какой-то временности местной жизни. И власть ведет себя как временщики, и люди ведут себя так, словно при любой возможности готовы отсюда уехать. Во всяком случае, когда я встречаюсь с коллегами-предпринимателями, тема отъезда поднимается довольно часто. Это неправильно», — вторит ему Александр Гельманов, генеральный директор компании «Синтез-Н» (ИТ-сектор, одна из крупнейших компаний отрасли в Красноярске).
Пока улучшить качество жизни предполагается так: сначала вовлечь в оборот новые месторождения, большей частью открытые еще в годы СССР, запустить «новую индустриализацию» восточных территорий (или — местами — доиндустриализацию) и за счет «сырьевой ренты» и общего роста налоговой базы обустроить местную жизнь. Во всяком случае, именно в этой привычной логике «нового колониализма» лежат все последние инициативы федерального центра.

Мещанская жажда комфорта

Проблема в том, что экономика Сибири и Дальнего Востока и так исторически имеет чрезвычайно упрощенную структуру. Типичные места работы местного населения — либо заводы и карьеры, либо торговля и сектор услуг. «Крупные проекты первого передела сырья, разработанные еще во времена СССР, не конвертируются в повышение качества жизни местного населения», — говорит иркутянин, а ныне представитель AREP Group в России Алексей Козьмин. Кстати, не вдохновляется «нефтегазовой романтикой» и современная молодежь. Согласно исследованию, проведенному в Иркутской области, всего 5,4% выпускников местных вузов и молодых специалистов хотели бы работать в нефтянке (даже несмотря на то, что отрасль в последние годы стала активно развиваться!).
«Во многом негативное отношение к добыче сырья — это результат субъективного восприятия, оставшегося с советских времен, когда разработка сырьевых ресурсов ассоциировалась исключительно с лагерно-барачной жизнью и тяжелейшими условиями труда, — объясняет этот сдвиг директор по стратегии группы En+ Дмитрий Юдин (по мнению En+, единственный пусть развития восточных территорий России — это как раз новая индустриализация. — “Эксперт”). — У нас нет системного, комплексного подхода к освоению ресурсов на современном уровне. Тогда как есть целый ряд стран, которые сделали ставку на добычу сырья, но их просто язык не поворачивается назвать сырьевыми — в первую очередь это Канада, Австралия, Бразилия. Так, Австралия выиграла на трех волнах индустриализации в АТР, поставляя ресурсы сначала в Японию во времена экономического бума, затем переориентировав экспорт на Корею, а в последние пять-семь лет — на Китай».

Сам по себе БАМ-2 не решит проблемы Восточной Сибири

Фото: Legion-Media

Добыча сырья — это всегда лишь первый этап, уверяет Юдин; дальше подтянутся машиностроение, которое обслуживает добычу, потом переработка и так далее, пока не дойдет до высокотехнологичных производств. «С чего-то надо начинать. Все же сырье — это наше естественное, очевидное конкурентное преимущество, тем более при наличии близлежащих рынков сбыта (в первую очередь Китая), и если его добычу сделать национальным проектом, то и отношение людей к нему кардинально поменяется», — убежден он. «Да пусть у нас будет простая экономика, — соглашается с Юдиным Эдуард Таран. — Раз мы лучше всех умеем добывать и продавать нефть и газ, давайте этим и заниматься, только еще лучше. Под крупные проекты подтянутся более мелкие. Важно, чтобы население стало богаче, тогда и экономика сама усложнится».
Однако невозможно отрицать, что это очень долгий путь, как минимум на пару десятилетий. Так, в ходе реализации проекта Богучанского энергометаллургического объединения несколько лет назад было создано СП с французской компанией по производству промышленных кранов. Предполагалось, что краны будут использоваться для строительства Богучанского алюминиевого завода, а заодно продаваться сторонним компаниям. Но до сих пор это СП не заработало в полную силу. Пока остальные отрасли будут «подтягиваться», на Востоке просто никого не останется.
Так где же выход? «На наш взгляд, в макро­регионе необходимо создавать условия не только для привлечения крупных инвестиций, в том числе иностранных, но и оказывать активную поддержку малому и среднему бизнесу, так как в этих сферах создается немало рабочих мест, — считает Богдан Зыков, аналитик “БКС Экспресс”, входящей в новосибирскую группу БКС. — Это могут быть налоговые льготы, субсидии, снижение административных барьеров, создание при муниципалитетах специальных органов по проблемам местного бизнеса и так далее».
Другими словами, единственный путь развития востока нашей страны настолько же очевиден, насколько и сложен, — необходимо создать на всей этой огромной территории полноценный хозяйственный контур с заметными долями не только сырьевой или высокотехнологичной промышленности, но и любой другой индустрии — легкой, обрабатывающей, производящей обычные товары повседневного спроса и т. п. Наконец, создать экономику с полноценным и современным сектором услуг, в которых так нуждаются люди.
Для этого нужны как минимум три вещи. Во-первых, заставить крупные корпорации, которые ведут добычу и переработку природных ресурсов, максимально привлекать для работы местные компании. «Для подряда. От рытья канав до высокотехнологичных ИТ-услуг. Это даст огромный толчок развитию среднего и малого бизнеса. Сейчас для местной компании получить такой подряд фактически невозможно», — говорит Александр Гельманов.
И ему можно поверить: пару лет назад губернатор Красноярского края Лев Кузнецов открыто признавал, что местная индустрия от начала разработки Ванкора не особо выиграла — хотя потребности новой отрасли в оборудовании и услугах были колоссальными. «Есть претензии к крупным монополиям, которые присутствуют, что бы там ни говорили в антимонопольной службе, в каждой из отраслей. Рынки закупок поделены. Монополии работают со своими системами снабжения, которые в конечном итоге имеют выход на зарубежных поставщиков. Поэтому рынок для среднего бизнеса ограничен, по сути, муниципальными и государственными заказами», — добавляет Михаил Васильев.
Второе направление — планомерное развитие среднего и малого бизнеса, ориентированного на выпуск продукции внутреннего и повседневного спроса. «Людям всегда надо будет одеваться, питаться, отдыхать, проводить досуг. Все это направления для частного капитала. И он придет туда, где будет довольное и богатое население», — считает Эдуард Таран. Пока региональные власти уделяют таким компаниям мало внимания: акцент делается на привлечение (или поддержку) крупных налогоплательщиков в инновационном секторе, который уже стал священной коровой. «Пока что акцент заметно смещен на добычу и переработку природных ресурсов (нефтегазовый, горнорудный, лесозаготовительный сегменты), но необходимо постепенно преодолевать эту однобокость, — уверен Богдан Зыков. — Подвижки в этом направлении уже есть. К примеру, мощный научно-образовательный потенциал таких регионов, как Новосибирская и Томская области, за последние годы позволил создать там точки роста в ИТ-сфере, биотехнологиях, нанотехнологиях, медицинских инновациях». Однако и высокие технологии тоже нельзя считать спасением. Сколько процентов людей могут и хотят ими заниматься? Например, в новосибирском Академгородке сформирована индустрия по производству видеоигр, торгующая ими по всему миру; наиболее яркий ее представитель — компания Alawar, имеющая годовой оборот в сотни миллионов рублей. Шесть тысяч программистов, большая часть которых занята в этих компаниях, никуда уезжать из сибирской тайги не собираются. Но ведь это капля в море на фоне количества экономически активного населения. Главное, непонятно, как усилия небольшой по масштабам инновационной экономики, пока еще лишь зарождающейся в Сибири и сконцентрированной в нескольких небольших «оазисах» (Академгородок, Томск, Кольцово, федеральный университет в Красноярске), повлияют на качество жизни, то есть на ключевой фактор для жителей востока России, которые готовы в любой момент сняться с места и уехать?

Вешалки, ведра и туалетная бумага

Недавно «Эксперт Сибирь» попытался оценить долю местных производителей товаров народного потребления на полках крупных сетевых ритейлеров. Выяснилось, что кроме пищевой продукции, которая превалирует на полках сетей в силу небольших сроков годности, местным производителям нечего предоставить розничным гигантам. В небольших количествах поставляется бытовая химия, вешалки, туалетная бумага, одеяла и подушки, ведра и незамысловатая мебель.
Между тем в потребительском секторе крутятся немалые деньги. В одной только Новосибирской области, которая считается логистическим центром как минимум всей Западной Сибири, объем рынка розничной торговли непродовольственными товарами в 2011 году составил 212,4 млрд рублей (в целом по СФО — свыше триллиона). Но больше половины этой суммы приходится на долю импорта и явно не остается в экономике региона. Получается, что из Сибири теперь «качают» не только нефть и газ, но и деньги потребителей. Заполнить полки крупных сетей местной продукцией — чем не глобальная цель? Заниматься тазиками или стульями действительно не так престижно, как инновационными зонами, технопарками или большой индустрией. А потому подобных игроков, вынужденных самостоятельно пробиваться к успеху, власти обычно не замечают и не стимулируют.
Вспомним 33 млрд рублей, потраченных на мост во Владивостоке, и представим, что сходную сумму вложили в легкую промышленность. На эти деньги можно было бы запустить целый обувной кластер — пять-шесть обувных фабрик и обслуживающий их кожевенный завод. Инвестиции составили бы всего 5–6 млрд рублей, так что осталось бы и на социальную инфраструктуру, и даже, возможно, на мост. А занято в этом кластере было бы несколько тысяч человек.

На создание целого кластера, к примеру, обувной промышленности требуется около 6 млрд рублей — в разы меньше, чем было потрачено на строительство моста на остров Русский

Фото: ИТАР-ТАСС

«Сегодня обувное производство в России находится в непростой ситуации. У нас осталось несколько кожевенных заводов, два-три десятка крупных обувных фабрик на всю страну, — сказали “Эксперту” в компании “Обувь России” (она пыталась производить товар внутри страны, но была вынуждена перенести производство в Китай). — Поэтому развитие отрасли требует государственных инвестиций. Так в свое время, более двадцати лет назад, поступили в Китае. Сейчас Китай производит более 10 миллиардов пар обуви в год, у них есть три обувных центра. В этих городах находятся десятки тысяч обувных фабрик. Производят в одном месте все — начиная со станков и заканчивая фурнитурой. В России тоже можно создать несколько обувных кластеров в разных регионах страны». При этом рынок обуви в России довольно емкий и еще не насыщенный, а развитие обувной промышленности даст мультипликативный эффект, который найдет отражение в сельском хозяйстве, химической промышленности, торговле. Наверняка подобные перспективы есть и у других производств. Можно было бы сформировать специализированные индустриальные парки с ориентацией на местных производителей на базе умерших или сжавшихся остатков советской индустрии. В городах Сибири таких опустевших «островов индустриализации» достаточно. В таком случае и крупные торговые сети смогут подключиться к процессу и заказывать компаниям продукцию, например, под собственными марками или ту, которая пользуется спросом у покупателей, но до сих пор импортируется.
И, наконец, третий важный момент — развитие инфраструктуры, причем в широком смысле этого слова. Изношенный жилой фонд и коммуникации, зашкаливающий срок службы самолетов, судов и спецтранспорта, аварийные участки дорог, работающие на пределе возможностей и мощностей элементы энергоснабжения — все это давно вошло в повседневный быт сибиряков и жителей Дальнего Востока. По сути, люди, живущие здесь, оказались заложниками разваливающегося на глазах хозяйства. Между тем техногенные угрозы могут ударить по будущему макрорегионов востока России не меньше, чем депопуляция. Достаточно вспомнить катастрофу на Саяно-Шушенской ГЭС или постоянно замерзающие из-за прохудившихся труб поселки.
Особенно серьезные инвестиции необходимы транспортным коммуникациям — как внутри макрорегионов, так и для их связи с европейской частью России. «Большое значение имеют увеличение пропускной способности БАМа (к 2015 году она должна увеличиться как минимум в три раза), развитие восточных портов и малой авиации, — перечисляет Богдан Зыков из БКС. — Расширение транспортно-логистических возможностей макрорегиона позволит ускорить сотрудничество со странами АТР, что, в свою очередь, будет способствовать не только притоку зарубежных инвестиций и созданию новых рабочих мест, но и появлению современного оборудования, передовых технологий, системы менеджмента и новых знаний».
Но, конечно, люди тоже должны взять себя в руки и перестать уезжать. Ведь, по большому счету, кроме них самих, менять их жизнь особо некому. Авторы этого текста не москвичи и могут позволить себе сказать это.
В подготовке материала принимали участие Вячеслав Корзун (Красноярск) и Евгения Обухова

Возьмем пример с Аляски

Аляска в чем-то похожа на восточные территории России: тот же суровый климат, та же удаленность от основной части страны, то же стратегическое значение и огромные залежи полезных ископаемых. При этом с Аляски не стремятся уехать, ее население устойчиво растет и живет довольно неплохо — частных самолетов и вертолетов в расчете на душу населения на Аляске в разы больше, чем в США в целом.

Главные доходы Аляска получает от разработки полезных ископаемых, вокруг которых сложилась довольно обширная обслуживающая промышленность и сфера услуг. При этом добывающие компании платят в виде налогов и других отчислений до половины своих доходов. На Аляске создан аналог российского стабфонда, куда тоже поступают доходы от продажи ресурсов — однако с той разницей, что фонд выплачивает регулярные дивиденды всем жителям Аляски, то есть этот штат похож на арабские государства, где все население может припеваючи жить на нефтяную ренту. При этом налогов местные жители не платят (ни в бюджет штата, ни в федеральный бюджет), за счет государства строится и поддерживается в рабочем состоянии инфраструктура ЖКХ (в аляскинском климате это довольно дорого), средств на образование и медицину выделяется больше, чем в среднем по стране, а местное сельское хозяйство получает крупные дотации.

О ключевых событиях прошедшего политического года

Ключевыми событиями прошедшего политического года были создание Общероссийского народного фронта, декабрьский митинг на Болотной площади, «марш миллионов» 6 мая и принятие законов о митингах и НКО. Опершись на поддержку рабочего класса, российская буржуазия однозначно ответила на претензии радикальной оппозиции

Рисунок: Игорь Шапошников

Поправками о статусе «иностранного агента» в Закон об НКО Государственная дума извлекла завершающий аккорд из своего законотворческого рояля, так бурно аккомпанировавшего громкому политическому сезону. Затем, правда, последовала еще кода в виде поправок в Уголовный кодекс — о клевете. То есть прямо-таки «вдруг случилось буквально следующее. Оклеветан клевретами, мой дядя в порядке отчаяния повесился на часах Спасской башни» — вспоминается Саша Соколов. Насколько хорош был этот аккомпанемент и вообще, что за «музыку революции» слушали мы больше полугода?

Буржуазно-демократическая революция происходит у нас в стране с 1988 года, когда с незначительными оговорками были разрешены частная собственность на средства производства и частно-предпринимательская деятельность. За этими революционными для советской системы шагами сугубо буржуазного характера последовала демократическая фаза революции. В 1989 году прошли конкурентные выборы, хотя еще не многопартийные и с квотой для КПСС.
С тех пор демократические и буржуазные фазы нашей революции следуют с некоторым сдвигом, не накладываясь одна на другую. Даже не особенно углубляясь в историю вопроса, это легко проследить. Иногда сдвиги фаз демонстрировали явные противоречия между буржуазными и демократическими частями революционного процесса, в других случаях они не бросались в глаза.
Август 1991 года был периодом подъема демократической фазы. Народ выразил явное недоверие организаторам военно-бюрократического путча, направленного на захват власти контрреволюционной группой в тогдашнем руководстве СССР. Окончательно ушла в прошлое власть КПСС. В то же время с точки зрения буржуазной линии в революции ничего хорошего в тот момент не произошло. Единый рынок и денежная система Советского Союза стали быстро рассыпаться, а межрегиональные производственные комплексы были национализированы по частям в новых независимых государствах. Несмотря на совершенно необоснованные иллюзии того времени, РСФСР стала куда менее привлекательной для инвесторов. Впоследствии, правда, это обернулось благом: иностранцы не слишком охотно участвовали в нашей приватизации, и промышленность в основном осталась в руках национального капитала.
Острее и трагичнее всего противоречие буржуазного и демократического начал проявилось в октябре 1993 года. Главным вопросом, разделившим Ельцина и Съезд народных депутатов РФ, была та же приватизация. Сегодняшние откровения тогдашних ключевых участников этого противостояния показывают, насколько серьезно они воспринимали основу конфликта. Члены правительства демократов пытались даже вывести из строя систему голосования в парламенте, чтобы не дать тому заблокировать приватизационные законы. Когда это не вышло, в ход пошли более жесткие меры. Демократам такое поведение, казалось бы, не свойственно. Это противоречие уже сегодня весьма занимает историков. Объясняется же оно тем, что демократами Чубайс, Гайдар и другие сторонники рыночной экономики были во вторую очередь. Прежде всего они были буржуазными революционерами. События 3–4 октября носили, таким образом, характер буржуазного путча, поддержанного военными. Однако сразу вслед за ними последовали референдум по Конституции РФ и парламентские выборы — революция стремилась подтвердить свои демократические характеристики.
В выборах президента в 1996 году окрепшая к тому времени российская буржуазия проявила необычайную активность, чтобы не дать коммунистам провести своего кандидата. Те выборы многие сторонники демократии вспоминают ныне с сожалением: надо было дать выиграть Геннадию Зюганову, зато сохранилась бы демократия. Насколько бы она сохранилась, большой вопрос.
Попытку формирования правительства младореформаторов вместе с пересаживанием чиновников на «Волги» следует расценить как некоторый подъем демократической фазы. Но на экономический кризис 1998 года российская политическая система ответила правительством Евгения Примакова, которого в демократы записать нелегко, а экономика — началом промышленного подъема. За этим последовал долгий период доминирования буржуазной фазы российских постсоветских преобразований, почти уже «забывших» о своем революционном характере, но не утративших его. Этот период был прерван только раз, в самом начале, яростно конкурентными выборами в Госдуму декабря 1999 года. Большого ущерба буржуазной фазе тогдашняя демократизация не принесла. Но все надолго запомнили перспективу превращения РФ в рыхлую республику региональных олигархий, с репрессивным компонентом против ее неизбежно многочисленных врагов, за который должен был отвечать бывший премьер Примаков. Это была последняя, до декабря 2011 года, фаза подъема российской демократии. Вот, кстати, и ответ на известный вопрос: «Казалось бы, а при чем тут Лужков?» При том, что перспективу его премьерства или президентства большая часть российской буржуазии еще долго вспоминала с неприятным чувством.

Кто есть кто в российской элите

Сдвиги демократической и буржуазной фаз происходили не сами по себе, а потому, что части элиты, представляющие ту или иную линию, время от времени одерживали верх друг над другом. Хотя при этом в каждой из сторон было что-то от идеологии другой, тем не менее нашу элиту можно совершенно не условно делить на демократов и буржуазию.
Демократы еще с конца советских времен — это прежде всего политики, чаще не первого уровня, этакие системные диссиденты. Первым лицом среди них стал только Ельцин, но и то лишь потому, что он вовсю опирался на другую сторону революции — буржуазию. К этой группе можно отнести Собчака, Бурбулиса, Попова, Афанасьева и других отцов демократической России. Из более поздних времен к этой группе тяготели отец и мать СПС — Немцов и Хакамада. Естественно, сюда входят все активные правозащитники, среди которых часто встречаются как просто советские диссиденты, так и наследники тех членов партии большевиков, которые попали под жернова сталинских репрессий, и немногочисленные позднесоветские экономисты, политологи и прочие интеллектуалы, аналитически разоблачавшие СССР еще в журнале «Коммунист».
Поскольку революция 1988 года совершалась в очень образованной стране, при этом с глубоким, буквально всосанным с молоком матери отторжением таких понятий, как собственность, капитал, буржуазия, то именно демократическая часть элиты формировала публичный мейнстрим.

Уличные протесты декабря заставили истэблишмент принять либеральный Закон о партиях...

Фото: ИТАР-ТАСС

Однако для дела революции уже тогда более важной была вторая линия. Чтобы сохраниться в качестве суверенного хозяйствующего субъекта, новая Россия должна была суметь создать мощный институт собственности, или, иначе, обеспечить любым доступным способом переход собственности из общенародной в другие формы (тогда казалось, что на другой стороне может быть только частная собственность, сейчас понятно, что может быть и государственная). Именно потому, что этот процесс интуитивно понимался как важнейший, Чубайс и Гайдар являются, несмотря ни на что, самыми весомыми экономическими авторитетами в России. И по той же причине гениальный политик Ельцин, мало что понимавший в экономике, когда надо было делать выбор, выбирал интересы не демократов, а буржуа.
У нас ошибочно принято считать, что к классу крупной буржуазии (а она и формировала вторую часть элиты) принадлежат только те, кого ранее было принято считать олигархами, — то есть владельцы семи-десяти компаний, непонятно как получившие свои активы и вот уже почти полтора десятка лет как чурающиеся политики. На наш взгляд, это совсем не так. К крупной буржуазии относятся все те субъекты, которые участвовали в формировании крупной собственности в России, как частной, так и государственной, и управлении ею. Исторически это выходцы из трех социальных групп: советские министры и другие высокие должностные лица (самой яркой фигурой здесь был Виктор Черномырдин), которые переформатировали целые отрасли экономики; комсомольские активисты, имевшие или наладившие хорошие связи с высоким позднесоветским истэблишментом в момент развала страны (это те, с кем ассоциируется термин «олигарх»), и, наконец, обширная группа — сотрудники Комитета государственной безопасности, прежде всего те, кто имел отношение к внешнеторговым операциям СССР. Контроль за внешнеторговыми операциями означал и контроль, как говорили в 1990-е, за «живыми» деньгами, которые были остро необходимым инструментом для переформатирования собственности. Численность, корпоративная этика и информированность этой третьей группы позволила ей стать центральным элементом буржуазной части революции, о чем мы могли бы догадаться еще в 1983 году, когда преемником Брежнева был избран Андропов.
Создание и закрепление института собственности — не только в смысле права, но в и физическом смысле: наличие собственности как таковой, закрепление правил и форм экономических взаимоотношений между собственниками, формирование понятия эффективности собственника, правил взаимоотношений собственника и наемных работников, а также собственника и государства — все это множество проявлений собственности, формировавшееся в течение двух первых десятилетий, и было главным плодом революции, который надо было охранять, удобрять и культивировать.

Буржуазный цикл 1999–2008 годов

«Демократ хочет справедливости, буржуа — конституции». Путин, принявший эстафету Ельцина—Черномырдина—Примакова в 1999 году, безусловно, работал на вторую часть цитаты. Все его действия на первом этапе пребывания у власти, как символические — гимн России, так и политические — преодоление распада, завоевание более сильных международных позиций, консолидация активов и недопущение их ухода к внешним инвесторам, — создавали основу для закрепления и развития института собственности в России. В период конфликта Путин—Ходорковский один из серьезных иностранных инвесторов говорил: Ходорковский зря полагает, что рост капитализации ЮКОСа только его заслуга. По мнению инвестора, как минимум 50% этого роста надо было отнести на эффективные усилия власти по восстановлению целостности и позиций России. Эти эффекты сказались, естественно, не только на ЮКОСе. Рост капитализации «голубых фишек», бурный приток иностранного капитала в период мирового подъема, возвращение отечественного капитала в начале 2000-х, экономический рост и рост благосостояния граждан, а значит, и политическая стабильность — все эти следствия политики первого десятилетия века были на руку и российскому государству, и российской буржуазии. Сформированная в этот период бюрократия в целом была бюрократией буржуазного толка, с тем лишь отличием от привычных европейских буржуазных государств, что значительная часть крупного капитала, интересы которого она, конечно, представляла, была сосредоточена в руках государства. Впрочем, это не аномалия для буржуазных государств — после войны почти все были в схожей ситуации, не утратив при этом своей буржуазности.

Демократический цикл 2008–2011 годов

К старту президентства Медведева у нас уже сформировался более широкий, нежели унаследовавший советские активы, развитый класс буржуазии, который в целом неплохо уживался с бюрократией и держал до половины ВВП страны. Ему нужна была новая, прежде всего экономическая политика. Однако Медведев в своей попытке ускоренного строительства демократической России решил опереться на социальный слой, мало пригодный для любого типа государственного строительства, — на радикальную оппозицию. Попытка модернизировать политическое устройство за счет удовлетворения претензий группы интеллигенции, откровенно враждебной только что сложившемуся истэблишменту и не имевшей значимых социальных и финансовых опор в обществе, не обещала особой удачи. Однако выбор был сделан почти сразу, о чем свидетельствовало первое интервью Медведева в статусе президента, которое он дал оппозиционной «Новой газете».

...а майские события — законы о митингах и НКО

Фото: РИА Новости

Теоретики строительства политических наций утверждают, что есть три кирпича, на которых должен стоять фундамент наций: национальный капитал, независимые национальные средства массовой информации и общественные организации. К 2008 году в России сформировались предпосылки для резкого усиления двух из этих базовых элементов: национальный капитал был достаточно широко представлен в экономике, а городской средний класс стал стихийно формировать общественные организации, которые учились предъявлять свои претензии бюрократии и добиваться результатов. Власть должна была оказать им прямую, в том числе финансовую, поддержку и получила бы широкую социальную опору. Почему выбор пал на радикальную оппозицию? Этот вопрос не дает покоя. Возможно, медведевская команда искала вариант создания сильной альтернативы уже имеющейся буржуазной коалиции, контролирующей в том числе государственную собственность. Так в свое время очень успешно действовал Борис Ельцин, опираясь на несистемные силы позднесоветского истэблишмента в лице межрегиональной депутатской группы. Но одно дело делать такие ставки в стране, катящейся к распаду, и совсем другое — в стране, находящейся фактически на первой фазе государственного строительства.
Возможно и иное объяснение. Медведев вошел в президентство на пике экономической конъюнктуры. Он пришел тратить гигантские деньги на модернизацию. Этих денег должно было хватить всем — и средней буржуазии, и оппозиции. Однако случился кризис. Все красивые идеи повисли в тяжелом воздухе экономической депрессии. Для более приземленного и тактически гибкого политика это был бы не только вызов, но и шанс. Например, Медведев мог бы заручиться поддержкой средней буржуазии, выступив против повышения налогов на бизнес в самый разгар кризиса. Это был бы прямой конфликт с тогдашним премьером и сильно рискованная игра, но зато настоящая демократия, то есть публичный спор идей. Однако, скорее всего, это просто не пришло в голову членам медведевской команды.
Что касается радикальной оппозиции, то она «отработала» все «подарки»: и декоративную демократизацию, и посткризисное беспокойство среднего класса, и не меньшее беспокойство буржуазии. К «нечестным» думским выборам 2011 года оппозиция начала готовиться еще летом, задолго до того, как произошла рокировка Путин—Медведев. Еще раньше Алексей Навальный вбросил тему коррупции как главного тормоза развития. Вбросил грубо, с двумя недоказанными примерами (так и оставшиеся медийными кампании Навального против «Транснефти» и «Газпрома»), но заглотнули наживку все. Все члены истэблишмента оказались априори в позиции оправдывающихся, любое действие, связанное с инвестициями, предполагало более или менее явные обвинения в коррупции. Кроме того, был налажен контакт с наиболее публично привлекательными общественными организациями. Наконец, оппозиция со всей очевидностью привлекла на свою сторону подавляющее большинство федеральных СМИ.

Уроки 2012 года

«Всякая революция только тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться», — сказал видный практик революционных процессов в 1918 году. Очевидно, что и за полгода до выборов в Думу действующим политикам было ясно, что правящий класс растерял практически все ресурсы политического правления прежнего типа — вертикаль власти была сильно расшатана (говорят, что к этому времени в регионах уже не всегда выполнялись приказы центра), ничего не приобретя взамен. В ответ на это теперь уже Путин предпринимает тактический шаг, направленный на усиление политических позиций буржуазии. Шаг, воспринятый со скепсисом столичными интеллектуалами, — создание Общероссийского народного фронта — идеально вписывается в азы европейской политической теории, гласящей, что буржуазии удается победить только тогда, когда она объединяется с рабочим классом. Совсем скоро это сыграло свою роль — публичная поддержка Путина рабочими Уралвагонзавода, митинг на Поклонной горе в Москве. Сейчас, спустя год, казавшийся тогда страшно важным шаг по обновлению «Правого дела», выглядит детской игрой.

Новый полномочный представитель президента в Уральском федеральном округе Игорь Холманских (в центре), бывший начальник цеха нижнетагильского Уралвагонзавода

Фото: РИА Новости

Скорее всего, понимание слабости политических позиций действующего истэблишмента и заставило провести рокировку и определило важность сохранения контроля за парламентом. Потеряв «телеграф и телефон», буржуазия предпочла сохранить за собой парламент и сильный институт президентства, чтобы, не дай бог, не вступать в дискуссии по поводу парламентской республики (которые не заставили себя долго ждать).
Так что если смотреть на думскую и президентскую кампании с более или менее исторической точки зрения, то в этот период закладывались основы для новой волны укрепления политической власти стержневого для нашего общества класса буржуазии на качественно ином уровне публичности политики. А разве было кому отдавать власть?
Здесь будет уместно разобрать популярный лозунг «За свободные выборы». Его можно охарактеризовать коротко: и во время, и после буржуазно-демократической революции лозунг «свободных выборов» будет поддержан буржуазией только в том случае, если она уверена, что на этих выборах победят ее собственные или устраивающие ее кандидаты. Случай выборов 1996 года был вполне типичным. Другими, свободными, они быть не могли, так как победа Ельцина или Явлинского отнюдь не была гарантирована. Точно так же думские выборы 2011 года большинство представителей буржуазии считали разве что не идеальными для текущего момента. Если оглянуться на историю, то в период становления буржуазного государства элита именно так и поступает с выборами. И только в стабильной ситуации и при высоком уровне доверия к новым, демократическим силам буржуазия позволяет последним выиграть на выборах в парламент, как это произошло, скажем, с Либеральной партией в Великобритании в 1910 году.
С той же точки зрения надо смотреть и на законодательные новации недавних месяцев. Российская буржуазно-демократическая революция проявилась вначале в либерализации губернаторских выборов и партийного строительства. Причем это не надо трактовать как уступку радикалам. Эти шаги делают союзниками правящего класса широкие слои и новой буржуазии, и региональных политиков, они направлены и на вовлечение в политику действующих общественных организаций. В общем, это поле для новой широкой коалиции вокруг буржуазного стержня. И только после этого и после событий 6 мая в Москве правящий класс защитился от уличных радикалов многократным повышением ответственности за нарушения на митингах и попытался защититься от «тайных происков» поправками в Закон об НКО. Вызвавший такую бурю негодования Закон об НКО, касающийся деятельности примерно 100 организаций, зря трактуется как надругательство над здравым смыслом и национальной совестью. Иностранное финансирование в широких слоях, безусловно, воспринимается как покушение на суверенитет, и желание защититься от этого покушения является абсолютной нормой для того исторического времени, в котором мы находимся: когда создается политическая нация, каждый немного националист. Так что тут законодатель нисколько не погрешил против своего народа.

Попытка Медведева быстро демократизировать страну в условиях экономической депрессии раскачала вертикаль власти, ничего не создав взамен. Возможно, это и стало главной причиной рокировки

Фото: Photoxpress.Ru

Таким образом, сработала революционная самозащита, отвечающая террором на попытку погубить дело революции. Тут можно вспомнить Робеспьера Неподкупного, казнившего лидеров либеральных, левых и правых направлений в Революции — соответственно жирондистов, эбертистов и дантонистов. У нас все идет по мягчайшему сценарию. При всех обвинениях со стороны оппозиции в адрес властей в ее брутальных наклонностях, ничего подобного робеспьеровским «крайностям» не отмечено и не предвидится.

Наследники ранних демократов

Для истории не сюрприз, что наша группка революционно настроенных интеллигентов никого не представляет. «Поражение народных масс в революции 1848 года, — говорит Иммануил Валлерстайн, — показало, что секты заговорщиков не слишком эффективны». Революционные демократы всегда были демократами только по названию. Некоторый сюрприз, а также один из факторов политической стабильности в том, что даже пытаться говорить от имени массовых слоев, иначе говоря — народа, нынешняя революционно-демократическая элита не пробует. Она представляет собой фронду интеллектуалов-гуманитариев, клерков и совсем небольшой части буржуазии против бюрократии, не более.
Заметность этой группы много ниже ее политического влияния и политических возможностей. Ее опасность (а она опасна) в другом. Во-первых, она является инструментом выяснения отношений между высшими бюрократическими группами. Во-вторых, ей субъективно выгодно слабое государство, возникающее на обломках сильного в результате гипотетического переворота, поскольку только в таком государстве у нее есть шанс получить на какое-то время власть. Это сценарий 1991–1992 годов, который до сих пор с ностальгией вспоминают некоторые тогдашние члены правительства. То, что за ним следует, — либо распад России с бедствиями для жителей многих регионов, либо (и скорее всего) установление тирании после нескольких месяцев пьянящего хаоса — революционными демократами совершенно не берется в расчет. Так что, выбирая достаточно консервативную буржуазную политику, правящий класс не намеревается запустить в стране реакцию, он решает совсем другую задачу — провести страну по неширокому коридору между хаосом и тиранией. Уже достаточно развитый институт собственности консолидирует вокруг этой задачи абсолютное большинство.

Перспектива победы революции

При этом очевидно, что окончательная победа буржуазной революции состоится тогда, когда демократическая и буржуазная фазы нашей революции вновь совпадут, как было в период около 1990 года. Это произойдет, когда средняя буржуазия решит воспользоваться инструментами парламентаризма. Тогда исчезнет и нелепая ситуация, когда демократы митингуют на улицах за проценты голосов Зюганова и Жириновского. Для того чтобы взять в руки эти инструменты, буржуазии понадобятся союзники в высшей бюрократии. Но главное, она должна почувствовать потребность в приобретении политической власти через выборы, вкус выборной и парламентской борьбы. Это произойдет, когда буржуазия объявит о своей ответственности за страну, за ее экономику, в очень большой степени — за науку и образование и за политическое развитие. Национальный капитал — главная сила развития на территории страны. Если он окажется подавлен силами авторитарной бюрократии или радикального революционизма, развитие не будет обеспечено ничем.
Но для того, чтобы сделать решительный шаг в сторону создания партий, претендующих на влияние в парламенте и выражение реальных интересов, в ходе нашей революции наша буржуазия должна наконец осознать себя как класс, то есть перейти от «объективно существующего» класса «в себе» к субъективно оформленному классу «для себя».

Приняв Закон об НКО, парламентское большинство ничем не погрешило против национальных чувств своего народа

Фото: ИТАР-ТАСС

Разумеется, на это вполне можно услышать выдержанные в постмодернистском духе возражения, что уже не существует ни классов, ни собственно буржуазии. Средствами производства владеют концептуально разобщенные собственники, а уличный протест в принципе не может иметь под собой никакой устойчивой социальной (классовой) основы (только не стоит тогда называть в качестве этой основы и средний класс). Что же, друзья, в таком случае дело протеста обречено. Чтобы разрозненные или ситуационно объединенные индивидуумы смогли противостоять современному государству с его машиной легитимного организованного насилия (по Веберу) — это из области современной фантастики.
Уличные события последних месяцев и реакция истэблишмента на них при всей их противоречивости свидетельствуют, что в обществе поселилась наконец «бацилла парламентаризма». На протяжении всей новейшей истории российской демократии ее творцы относились к парламенту как к подмосткам, на которых разыгрываются лишь фарсы, а для серьезных пьес нужны иные кулисы. Во многом такое же отношение, как ни парадоксально, воспроизводится и в лозунге немедленных свободных выборов — по сути, выборов «из никого», так как ни интересы верхушки митингующих, ни интересы буржуазии, ни даже интересы народа осознанным образом в нашей партийной системе пока никто не представляет. «Партии прошлого» (КПРФ) и «партии стабильности» (ЕР) некому бросить вызов на сколь угодно свободных выборах. При этом принятый Закон о партиях и грядущие региональные выборы наверняка продемонстрируют возросший спрос на парламентаризм.

Перспектива буржуазного государства

Но и это еще не все объясняет в происходящих событиях. Возьмем известный тезис, что необходимо разделить власть и собственность. Казалось бы, это почти бесспорно, по крайней мере теоретически. При этом ссылки на западный опыт, обычно подкрепляющие этот тезис, конечно же, двусмысленны. Собственников, причем весьма крупных, очень много в высших эшелонах власти США, и отнюдь не бедные люди заседают в парламентах и кабинетах министров европейских стран. А наиболее крупные собственники, так называемые олигархи, не входят в официальные политические структуры и у нас. Тем не менее можно согласиться, что формирование профессионального политического класса, открытого для подпитки демократическим элементом из низов и более или менее изолированного от крупных финансово-промышленных активов, можно принять как цель.
А вот цель отделить «власть от собственности» прямо сегодня мы принять не можем. Да, власть в России соединена неофициально, может быть, и с какой-то частной, а совершенно официально — с вполне определенной государственной собственностью. Особенно справедливо это для ядра сегодняшнего политического класса — выходцев из ФСБ и ряда изначально наиболее близких к ним людей. Таким образом, это не столько класс профессиональных политиков, сколько класс правящей напрямую крупной буржуазии. Он сформировался в тот период, когда все стремились в первую очередь «в буржуазию», а политическая власть оставалась второстепенной.
Путин — лидер именно этой крупнейшей и влиятельнейшей буржуазии, которая озабочена сейчас тем, как закрепить результаты буржуазно-демократической революции. Причем она делает это не только в свою пользу, хотя считается, что ее активы в перспективе наиболее уязвимы, но и в пользу капиталистов типа Алекперова или Фридмана, и в пользу тех, кто создал новые мощные бизнесы уже на постсоветском пространстве, — то есть всех, чья собственность в случае краха на территории России буржуазного государства, скорее всего, тоже превратится в ворох бумаги.
Таким образом, у нас создано буржуазное классовое государство, до недавнего времени в общем адекватное нашему уровню развития капитала и политики (и своим историческим аналогам). Ранней формой этого государства был ельцинский олигархат, замещенный путинским буржуазно-бюрократическим правлением с опорой на народ. В этот период была, насколько возможно, достигнута главная цель революции, буржуазии и историческая цель России на данном этапе — создание сильного буржуазного государства.
Следующий этап нашей, большей частью мирной революции — это переход от архаичного буржуазного классового государства к буржуазному демократическому государству. То есть такому, в котором выше роль парламента и всеобщего избирательного права, партии выполняют функцию представительства низовых (и местных) интересов, а непосредственно управляет профессиональный политический класс. Вот оно-то и будет работать, по выражению Владимира Путина, «как швейцарские часы». Но для механизма этих «часов» нужна некая важная «ось». В чем вообще суть буржуазно-демократического государства? Оно основано на договоре между буржуазией и народом по поводу собственности. Он и будет упомянутой «осью». Пока рано говорить о форме такого договора. Прежде буржуазия — вся, сверху донизу — должна осознать и манифестировать себя как класс. А потом уж идти в парламент договариваться с народом.         

Город-шок 

За последние годы Екатеринбург как будто снесли гигантским бульдозером и отстроили заново

Съездив в командировку в город Екатеринбург, я, честно признаться, испытал настоящий шок. Направляясь туда, я ожидал увидеть очередную российскую периферию совкового вида, самобытных сибирских мужиков, красивые Уральские горы, какой-нибудь забавный русский говор жителей и, конечно, непременных участников захолустья — бомжей. Однако, к своему удивлению, я оказался в ультрасовременном, архитектурно футуристическом европейском мегаполисе, скорее похожем на Дрезден, нежели столицу отдаленного российского региона. Мне пришлось признать, что ни Москва, ни мой родной Петербург даже в подметки не годятся Екатеринбургу по тому визуальному образу города будущего, который так привлекает режиссеров фантастики и современных людей всего мира.

Екатеринбург – это наглядный пример для тех, кто утверждает, будто в России «живут» лишь Москва, Питер, да нефтяные провинции

Фото: ИТАР - ТАСС

Первой «странностью» для меня стал аэропорт Кольцово, который, как мне показалось, как минимум раза в три больше питерского Пулково. Он сверкает новеньким кафелем и пропитан духом современного авиахаба, как Домодедово после реконструкции. Когда я ехал на маршрутке до города, челюсть моя совсем безнадежно отвисла в изумлении и не поднималась с пола до самого конца пути у железнодорожного вокзала. Всю дорогу я наблюдал не просто дружбу, но настоящую любовь между стеклом и бетоном — мимо меня проносились современные здания в стиле хайтек, каждый из которых обладает своей особенной архитектурной индивидуальностью. Не как в «Москва-Сити» — одинаковые высокие прямоугольники, а сооружения сложных форм, которые не похожи друг на друга, но гармонично перекликаются между собой при панорамном взгляде. Причем самое удивительное, что в них, оказывается, размещены не только гостиницы, офисные и торговые центры, но и объекты городской инфраструктуры. Прогуливаясь по центру, я заглянул в дом совершенно причудливой формы, смахивающий на какую-то летающую подводную лодку, — думал, что это банк, оказалось, муниципальная школа. Проходил мимо небоскреба, похожего на космический шаттл, вошел в его мраморный холл и обнаружил элегантного консьержа, пояснившего мне, что это обычный жилой дом. А в небоскребе «Высоцкий» (кстати, самое высокое здание России за пределами МКАД и самый северный небоскреб мира) кроме традиционных офисных, торговых и отельных помещений на одном из этажей мне попалась детская музыкальная школа и развивающий центр для подростков.

У меня сложилось впечатление, что город Свердловск советской постройки просто взяли и снесли одним гигантским бульдозером, а потом отстроили заново, уже по современным мировым стандартам. А памятники истории и архитектуры дореволюционной постройки аккуратно отреставрировали. Кстати, эти архитектурные шедевры — Оперный театр, Дом Севастьяновых, Храм-на-крови, Усадьба Расторгуевых и другие — весьма гармонично вписываются в новый визуальный облик мегаполиса в стиле хайтек. Так что вечная петербургская дилемма о высотной застройке центра города может быть успешно решена — кто не верит, съездите в Екатеринбург. Только проектировать здания (и территории) надо с умом и художественной фантазией. И лишь забравшись на смотровую площадку в том же «Высоцком», откуда виден весь город, я понял, что «совок» все-таки кое-где остался на окраинах города, но в непозволительно малых для российского города пропорциях по отношению к современным постройкам. С крыши небоскреба я также увидел, что екатеринбургский цирк издали напоминает эльфийское бунгало из сказок, а высотные здания практически все имеют сложную форму с элементами индивидуального стиля — скосами, ромбами, башенками, закруглениями, шпилями и т. д. Зайдя в новую жилую высотку, поражающую своим архитектурным обликом (пожалуй, каждый горожанин хочет жить в таком доме) и поговорив с ее обитателями, я выяснил, что это обычный жилой комплекс средней ценовой категории.
Мне стало интересно, почему в Москве или Питере, если красивый дом — то непременно для элиты за бешеные деньги? А если ты обычный человек, то добро пожаловать в мрачный «совок» с его депрессивными домами-коробками. Почему нельзя строить сразу красивое здание или обладающее хотя бы какой-нибудь эстетикой облика? Сравнение же доступности жилья просто поражает: в Екатеринбурге при средней зарплате 26 тыс. рублей 1 метр (не в центре) стоит 49 тыс. (195% от зарплаты — действующий среднеевропейский уровень), а при средней зарплате в Петербурге 33 тыс. метр обойдется уже в 100 тыс. (более 300%), в Москве — 48 тыс. и 170 тыс. соответственно (более 350%).
Еще одно интересное наблюдение — в городе распространены социальные столовые, они встречались мне практически на каждом углу. Да, в Питере и Москве тоже есть по нескольку таких заведений, но это настоящие клоповники, куда приличный человек не подумает даже зайти. В Екатеринбурге же по виду и атмосфере это обычные рестораны быстрого обслуживания — светлые, чистые, со вкусной едой и удобными диванчиками. И посещают их все подряд — студенты, служащие, пенсионеры, офисные «манагеры». Там-то я и пропитался все два дня командировки, уплетая сытные обеды по 100 рублей. Сравнение с нашими бизнес-ланчами в кафешках не получается, потому что столовые там работают с 8 до 22 часов — можно, например, устроить романтический ужин.
Екатеринбург — это наглядный пример для тех, кто утверждает, будто в России «живут» лишь Москва, Питер да нефтяные провинции. Более того, экономический, социальный, строительный рывок, который совершил этот город за последние годы, ни в какое сравнение не идет с той динамикой, какую показывают традиционные столицы страны. Особенно по качеству роста, эффективности инвестиций и вложениям в человеческий потенциал. Эта динамика отражается не только в макроэкономических показателях региона (Свердловская область уже давно один из лидеров), но прежде всего видна невооруженным взглядом в том образе, который формируется при личном контакте с этим восхитительным среднерусским городом. Я своими глазами убедился, что та федеральная система распределения ресурсов, которая была задумана еще при Евгении Примакове и стала воплощаться с 2006 года, весьма эффективно действует. Хотя мне вчера намекнули, что это не предел: «Это что, вы у нас в Новосибирске не были…» — загадочно улыбнулся один инженер на конференции по энергетике.

Государство без коррупции — это русское чудо 

Понятие коррупции имеет атмосферическую природу

• 
  

Понятие коррупции имеет атмосферическую природу. Она вроде бы повсеместна, но в каждом конкретном случае нам не хватает достоверности и деталей. Деньги и делишки любят тишину. И все же мы убеждены в том, что коррупция — это факт и наша реальность. Откуда такая твердая убежденность?

Фото: РИА Новости

Наши взгляды на коррупцию сложились благодаря трем факторам.
Первый назовем профанацией, то есть популяризацией некоего мнения. Именно в 90-е годы на просвещенный мир обрушился вал научной литературы о коррупции. Нельзя сказать, что явление вовсе до этого не исследовалось. Но в данном случае мы имеем дело с формированием мейнстрима, когда исследования о коррупции стали одним из главных компонентов теории модернизации, то есть учения о том, как слабое государство сделать передовым. Научный бум нашел поддержку в средствах массовой информации, и сегодня даже научные представления о коррупции в значительной мере определяются популярными дискуссиями в прессе.

Второй фактор опишем как государственная фикция. Социальные науки склонны воспроизводить самую опасную для своего существования логику — политико-административную: проблема формулируется и воспринимается ровно так, как этого требует государственный интерес, ориентированный на технологию ее решения. Работая в логике государственного заказа, во имя достижения политической операциональности, научное исследование рискует видеть и мыслить коррупцию так же, как видит и мыслит ее государство. Наука теряет самостоятельность суждения, приобретает прикладной характер, а ее аналитический аппарат искусственно упрощается.
Наконец, третий фактор — развитие автономного комплекса. Выделение коррупции в самостоятельный объект исследования приводит к тому, что ученые и публицисты начинают верить в существование предмета исследования только потому, что он исследуется и обсуждается.
Все три фактора ярче всего проявляются в нынешних российских дискуссиях вокруг коррупции. Средства массовой информации склонны увязывать с коррупцией все больший перечень проблем: дефекты государственного аппарата, сложности низкого экономического роста и хозяйственной эффективности, преступности и криминализации правоохранительных структур, уродства российских городов, авторитарный и недемократический характер политических институтов, системные проблемы образования и здравоохранения, терроризм на Северном Кавказе, аморальность чиновников и проч. Все эти и другие проблемы так или иначе увязываются с коррупцией. В конечном итоге связь коррупции с этим стремящимся к бесконечности списком проблем обретает характер «необходимой связи». Создается иллюзия, что со всеми этими язвами, обладающими разной природой и особой историей, можно справиться хорошо продуманной антикоррупционной политикой. Не хватает лишь пары безделиц — политической воли и правильно сформулированной стратегии борьбы со злом.

Краткая история коррупции

Кодекс Наполеона (1810) впервые определил коррупцию гражданских служащих как преступление, предусмотрев за злоупотребления уголовные наказания. Французская революция внесла отчетливое различение между частным интересом и публичным долгом. Именно после Великой французской революции значительно окрепла политическая идея о том, что правительственная власть учреждается народом, что она должна осуществляться только в интересах народа. И именно это радикальное и новое демократическое представление исторически послужило основанием криминализации коррупции.
Введение различия между частными интересами и публичным долгом чиновников было правовой и административной инновацией Наполеона. Первоначально ее восприняли как шаг дискриминационный. К ней надо было еще привыкнуть. Ее легитимность и рациональная обоснованность были не столь очевидны, как может показаться сегодня. Основная масса государственных служащих продолжала жить, полагаясь на «частные» источники доходов, например с пожалованных или унаследованных поместий, а вовсе не на заработную плату. Заработная плата, как система вознаграждения чиновников, стала распространяться в Европе лишь в середине XIX века, после того как впервые была введена в Англии. Высшие чиновники и до этого получали жалованье, но универсальной системой вознаграждения зарплата становится менее ста пятидесяти лет назад. Так что разделение частного кармана и публичной казны довольно недавнее явление.
Реформа Наполеона не была бы успешной, если бы не опиралась на относительно новое представление, захватившее после революции воображение масс, — представление о государственном интересе (raison d’État). Фикция государственного интереса становится массовым представлением после того, как народ осознал себя сувереном. С ее помощью стало возможно отличать общее дело (res publica) от частного. Мы, нынешние, живем уже внутри очевидности отличия частных и публичных интересов, ошибочно полагая, что в той или иной мере это различие проводилось почти всегда.
На рубеже XVIII—XIX веков следует искать истоки двух представлений о коррупции: морального и технократического. Как ни странно, ярким представителем моральной критики коррупции был писатель с неоднозначной репутацией — маркиз де Сад. Главным источником коррупции и ее рассадником де Сад считал государство и политику. «Смотри, Жюльетт, — говорит один из его распутных персонажей, — что такое политика. Ее делают те, кто поддерживает на самом высоком уровне коррупцию среди граждан. Пока подвластного одолевает гангрена, пока он слабеет в отрадах и дебошах, он не чувствует тяжести собственных оков... Настоящая политика государства состоит в том, чтобы всеми возможными способами удесятерить коррумпированность подвластных». Такой же моралистический и антигосударственный взгляд на коррупцию распространен сегодня среди религиозных фундаменталистов. Например, исламисты считают, что коррупция — неизбежное следствие модернизации, вмешательства государства в дела уммы, мусульманской общины. Моралистический пафос высекается всегда из противопоставления бездушного, корыстного или технократического государства духовному, моральному и солидарному сообществу.
Совсем о другой коррупции говорят сторонники разнообразных теорий модернизации. Модернизаторы перекладывают вину за коррупцию на архаичные и нецивилизованные обычаи некоторых народов. Незрелые государства пропитаны незрелой культурой. Истоки непотизма, клановости или кумовства модернизаторы находят в племенных и общинных нравах и традициях. Идеи государственного интереса с большим трудом укореняются в такой варварской социальной среде, что и объясняет низкий уровень развития, а потому всю эту архаику следует безжалостно искоренять. Французский социолог Пьер Бурдьё рассказывает о стенаниях, типичных для европейцев, столкнувшихся с реальностями постколониальной Африки: «Ах, эти новые государства просто ужасны! Они не могут выйти из эгоистической логики собственного дома, там нет и следа государственного интереса». Преобладание частных, родственных, племенных, групповых интересов над государственным модернизаторы обычно и называют коррупцией.
В современной науке, за редким исключением, сложился именно этот технократический и модернизаторский взгляд на коррупцию. Научный мейнстрим считает, что коррупция преодолевается с помощью правого порядка и строительства эффективной национальной государственности. Эти исследования воплощают в себе не столько представления общества, сколько интерес государства.
Хотя моральная и технократическая перспективы на коррупцию противоположны, между ними есть нечто общее: обе исходят из того, что коррупция появляется там, где логика государства противостоит логике общества или логике социального воспроизводства. Несовместимость двух перспектив появляется, когда ставится следующий вопрос: что порождает коррупцию — социальный мир, культура и «менталитет» народов или же процесс развития и экспансии государства?

Коррупция — это тень государства

«Здравый смысл», конечно, сильно отличается от всех этих аналитических различений. Американский социолог индийского происхождения Ахил Гупта пытался реконструировать представления о коррупции, бытовавшие в северных штатах Индии, на основе анализа местной прессы. То, что он обнаружил, нам в России может показаться довольно знакомым. Простые индийцы были убеждены, что эгоистическое и своекорыстное поведение местной бюрократии является отклонением от норм и законов. Но они были убеждены и в другом: где-то, наверное в столице, существует некий, не данный им в прямом опыте, «моральный центр», который и учредил эти правильные и справедливые законы. Короче говоря, архаичный быт совсем не препятствовал индийским крестьянам довольно легко ухватывать идею государства, несмотря на то что в лице местных чиновников их окружали сплошь коррумпированные воплощения идеальной сущности государства. Из этого следует, что популярные представления о коррупции работают по схеме всегда неудовлетворенного либидо — они лишь подчеркивают контраст между реальным, повседневным государством и государством желанным, утопическим, проективным.
Энтузиазм, с которым население нашей страны подхватило лозунг борьбы с коррупцией, связан не только с тем, что утопический проект российской государственности контрастирует с ее реальным воплощением. Наше либидо имеет предметные образы и успешные примеры модернизационных усилий: Европа, США, Япония, Китай наконец.
Однако мы плохо себе представляем, на какие жертвы мы должны пойти, чтобы состоялось это поистине русское чудо эффективного государства. Соблазн регрессии, или отката, от государственного интереса к частному интересу, «интересу собственного дома», существует всегда, в том числе и в успешных странах. Постоянная опасность разложения связана с трудностью утверждения государственной логики. Ведь логика эта требует экстраординарных усилий и правил, то есть правил, разрушающих дорогие нам привычки и наш жизненный мир и дестабилизирующих сложившийся социальный порядок.

Фото: ИТАР-ТАСС

Например, «привычный мир» требует от каждого из нас проявлять заботу о родителях, поддерживать своих детей, помогать другу или соседу — словом, делать то, что благозвучно называется «проявлениями солидарности». Однако государственная логика требует от всех, малых и больших, представителей власти прямо противоположного: ведь если они делают «подарки» детям, брату или отцу, то они нарушают публичный порядок. Как говорит Пьер Бурдьё, «теоретически в публичном мире нет больше ни брата, ни матери, ни отца… В публичном мире (или в Евангелиях) мы добровольно отрекаемся от домашних или этнических связей, с помощью которых проявляются все формы зависимости и коррупции». Иначе говоря, русское чудо эффективного государства может состояться только тогда, когда мы начнем служить другой реальности, которая сильно отличается от наших привязанностей — частных, локальных, домашних, родственных или дружественных.
Борьба с коррупцией втягивает нас в непрерывную игру по изменению самой ткани наших социальных отношений. Они — огосударствляются, и всякое сопротивление со стороны общества новому публичному порядку будет квалифицироваться как коррупция. Не дарите цветы учителям! Не благодарите врачей тортиками!
Подобная логика государства и публичного интереса сталкивается в социальном мире как с поддержкой, так и с сопротивлением. Опору мы обретаем благодаря воображению, когда представляем нашу Родину «общим домом», а государство — корпоративным телом нации. Воображение позволяет нам овладевать логикой государства как логикой дома, мы привыкаем быть преданными этому дому. Затем наступает решающий момент, когда наше чувство общности должно преобразиться в твердый факт, то есть чувство дома должно быть канонизировано и кодифицировано с помощью права. В каком-то смысле публичное право должно предписать нам норму патриотичности, юридически определить, кого считать изменником. И для нас становится важным, чтобы новый публичный порядок действовал для всех без всяких исключений.
Препятствует утверждению логики государства, как ни парадоксально, сам процесс роста мощи государства, его институтов и учреждений. Потребность в непрерывной экспансии нового публичного порядка вынуждает «работающего по найму» условного суверена (как сам себя определил Владимир Путин) идти на компромисс. Суверен решает, стоит ли концентрировать власть в своих руках или какую-то часть ее все же делегировать другим. Он взвешивает плюсы и минусы. Но в условиях роста и усложнения общества он вынужден наращивать структуры госуправления и делегировать то одну, то другую часть удерживаемых функций. Чем интенсивнее рост, тем шире круг уполномоченных. А увеличение количества управленческих звеньев всегда расширяет возможности злоупотреблений.
Короче говоря, процесс развития государства осуществляется мультипликацией тел правителя. Это процесс размножения делением. И теперь, как писал тот же Пьер Бурдьё, «каждый уполномоченный может делать для себя то, что делает для себя король». Поэтому именно процесс делегирования власти вписывает коррупцию в саму структуру государства, в логику его становления. Иначе говоря, потенциал коррупции умножается по мере того, как центральная власть воспроизводит себя как при разделении, так и при делегировании функций. В скобках заметим, что делегирование функций в наше время происходит не только в пользу вновь создаваемых государственных структур, но также в пользу частного бизнеса.
Процесс государственного строительства через умножение функций и делегирование довольно опасен для государственных лидеров. Риски возрастают, поскольку делегирование чревато деперсонализаций, растворением харизмы власти в растущей массе уполномоченных. Как обычно справляется с этим риском власть? Она компенсирует его институциональным лицемерием. Речь идет о центральной и универсальной черте, свойственной целой армии президентов и премьеров, а также их бюрократическим клонам — о «самозванстве» и манере говорить одновременно от себя лично и от имени государственного тела. Выражается эта манера в тропе, который филологи окрестили прозопопеей, примером может служить известный афоризм Людовика XIV «Государство — это я» или же высказывание Дмитрия Медведева в бытность еще президентом: «У меня не реплики, а приговор… [Все] что я говорю, в граните отливается» (произнесено 25.09.2009 г. на совещании по инновациям).
Подобное самозванство обладает вполне естественной двойственностью: присвоенное «общее дело» продвигает саму идею «общего дела». Иными словами, это невинное риторическое злоупотребление властью поддерживает фикцию государственного интереса. А государственный интерес, в свою очередь, становится ставкой в политической борьбе множества частных и публичных перспектив. Оспаривание общего дела, вовлечение в борьбу множества уполномоченных и разных социальных групп превращает государство в пространство политической конкуренции. Поэтому сама борьба сообщает свой смысл процессу роста и усиления государства как принципа, как логики государственного интереса. И тогда появляется возможность для того, чтобы даже воинственная песня против коррупции, направленная против лжи законов и королей, песня, породившая в конечном счете первую революционную фразу, стала бы административной прозой государства.

Практические следствия

Когда Наполеон криминализировал коррупцию, им двигало вовсе не возмущение тем, что много воруют. Он решал две другие задачи. Во-первых, он изменил принципы перераспределения ренты внутри властной вертикали: двигался, скажем, от системы «кормления» к системе заработной платы. Во-вторых, он поменял социальный состав тех, кто был занят государственным управлением: на смену дворянству и нобилитету привел новую породу чиновников, которые допускались к рычагам управления благодаря не сословному происхождению, а специально полученному образованию. Французский император не столько боролся с коррупцией, сколько создавал новый государственный порядок. Борьба с коррупцией чиновников была хорошим политическим лозунгом, использующим энергию популярного недовольства, для радикальной перестройки всей экономики отношений между обществом и государством.
Когда общество эмоционально возбуждено тотальностью коррупции, стоит правильно прочитать его мессидж. Говорят, что много воруют, но подразумевают недовольство всей системой перераспределения ренты, а также принципами, согласно которым осуществляется отбор тех, кто осуществляет государственное управление. Коррупция — слишком общая и фиктивная категория, удобная для того, чтобы либо уклоняться от назревших перемен, либо расправляться с политическими конкурентами.
Итак, урок для политиков можно выразить словами русского классика Александра Герцена, что люди всегда стремятся за бреднями, но достигают очень действительных результатов, а в политике успех приходит к тем, кто умеет грезить сны народных масс яснее, чем они сами грезят.
Урок же для общества, для тех, кем управляют, заключается в другом: грезы о новом порядке, а также требования жесткого контроля и регламентации деятельности чиновников неизбежно приведут к тому, что и жизнь общества должна будет стать столь же прозрачной и контролируемой для государственных аппаратов. Бизнес будет подчинен новым регламентам. В частную жизнь придут какие-нибудь агенты государства, так называемые социальные работники, чтобы, например, защитить права ребенка или контролировать наши расходы. Мы должны понимать все, чем мы жертвуем ради нового порядка. Ведь борьба с коррупцией учреждает правила, которые действуют для всех.